К началу масштабной российско‑украинской войны в стране уже сложился один из самых развитых цифровых рынков в мире. Крупные технологические компании относительно безболезненно пережили первые санкции и шоки, но отрасль лишилась значительной части квалифицированных специалистов: многие уволились и уехали. Те, кто остался, наблюдали, как шаг за шагом блокируются десятки сервисов — от социальных сетей до игровых сайтов, — а в приграничных регионах периодически полностью отключают связь.
К 2026 году государственная интернет‑политика стала еще жестче: власти тестируют режим «белых списков», ввели блокировку популярного мессенджера и множества VPN‑сервисов, в том числе тех, которыми пользовались российские разработчики в повседневной работе. Пять специалистов из московских IT‑компаний рассказывают, как новые ограничения меняют их повседневность и представление о будущем.
В тексте встречается обсценная лексика.
Имена собеседников изменены в целях безопасности.
«Я одна в этом кошмаре»: проджект‑менеджер о блокировке мессенджеров
Полина, проджект‑менеджер в федеральной телеком‑компании
На работе вся оперативная переписка шла через мессенджер, никаких официальных запретов не было. Формально положено общаться по электронной почте, но это неудобно: нельзя понять, прочитано ли письмо, ответы приходят медленно, постоянно возникают проблемы с вложениями.
Когда начались серьезные перебои с привычным мессенджером, нас в пожарном порядке попытались пересадить на другой софт. У компании есть собственный корпоративный чат и сервис для видеозвонков, но распоряжения пользоваться только ими так и не появилось. Более того, нам запретили отправлять в этом мессенджере ссылки на рабочие пространства и документы: он считается недостаточно защищенным, нет гарантии тайны связи и сохранности данных. Абсурдная ситуация.
Сам мессенджер работает плохо. Сообщения приходят с большим запозданием, функционал урезан: есть чаты, но нет нормальных каналов, не видно, когда собеседник прочитал сообщение. Приложение зависает: клавиатура перекрывает половину переписки, последние сообщения просто не видно.
В итоге каждый общается как придется. Старшие коллеги сидят в корпоративной почте — это мучительно неудобно. Большинство, включая меня, продолжает пользоваться заблокированным мессенджером через VPN. Корпоративный VPN его не «пробивает», поэтому, чтобы просто написать коллегам, я постоянно переключаюсь на личный зарубежный сервис.
Никаких разговоров о том, чтобы официально помочь сотрудникам обходить блокировки, я не слышала. Напротив, ощущается стремление максимально отказаться от «запрещенных» площадок. Коллеги реагируют иронично, как будто это очередной забавный эпизод: «Ну, опять что‑то выключили». Меня это деморализует — будто только я одна ощущаю, насколько сильно все закручено.
Блокировки сильно осложняют быт: доступ к информации, связь с близкими, привычные сервисы — все стало менее предсказуемым. Чувство такое, словно над тобой нависла серая туча и не дает голову поднять. Пытаешься адаптироваться, но страшно, что в какой‑то момент просто сломаешься и смиришься с новой реальностью.
Про обсуждаемую обязанность провайдеров отслеживать пользователей с VPN и ограничивать им доступ я знаю поверхностно — сознательно меньше читаю новости, морально тяжело. Постепенно осознаешь, что приватность исчезает, а повлиять на это никак нельзя.
Единственная надежда — что где‑то существует своя «лига свободного интернета», которая уже разрабатывает новые методы обхода ограничений. Когда‑то VPN тоже не было, а потом они появились и долгие годы работали. Хочется верить, что для людей, не готовых мириться с тотальным контролем, появятся новые способы скрывать трафик.
«Полностью запретить VPN — все равно что пересесть на гужевой транспорт»
Валентин, технический директор московской IT‑компании
До пандемии интернет в России развивался стремительно. В инфраструктуре доминировали зарубежные вендоры, скорость связи впечатляла не только в столице, но и в регионах. Операторы предлагали крайне дешевые тарифы с безлимитным мобильным интернетом.
Сейчас, по словам Валентина, он видит деградацию сетей: оборудование стареет, вовремя не меняется, поддержку обеспечивают хуже, развертывание новых сетей и расширение покрытия проводного интернета тормозится. Ситуацию усугубили точечные отключения связи из‑за угрозы беспилотных атак, когда мобильные сети глушат, а альтернатив нет. Люди массово стали проводить проводной интернет, операторы завалены заявками, сроки подключения растут. «Я сам уже полгода не могу провести интернет на дачу», — говорит он.
Ограничения сильнее всего бьют по дистанционной работе. Во время пандемии компании увидели, насколько это экономически выгодно. Теперь из‑за отключений связи сотрудники вынуждены возвращаться в офисы, фирмам снова приходится арендовать площади.
Инфраструктура компании Валентина полностью собственная: свои серверы, свои вычислительные мощности. Поэтому прямого влияния «облачных» блокировок она почти не ощущает.
Попытку полностью заблокировать VPN он считает нереалистичной: «VPN — это не сервис, а технология. Запретить технологию — все равно что отказаться от автомобилей и вернуться к телегам. Банковские системы тоже построены на VPN. Если перекрыть все протоколы, перестанут работать банкоматы, платежные терминалы — жизнь остановится».
С точки зрения бизнеса он ожидает продолжения точечных блокировок отдельных сервисов, но не тотальной зачистки технологий. Компания, по его оценке, защищена благодаря использованию собственных решений.
К идее «белых списков» Валентин относится как к относительно логичному направлению развития защищенных сетей, но критикует реализацию. В списки попадает ограниченное число компаний, критерии непрозрачны, что ведет к искажению конкуренции и рискам коррупции. По его словам, бизнесу нужен понятный и равный для всех механизм включения.
При этом он признает: если компаниям удастся попасть в «белые списки», их сотрудники сохранят возможность удаленно подключаться к корпоративной инфраструктуре и через нее — к зарубежным сервисам, необходимым для работы. Отказаться от выхода за рубеж через VPN его фирма не сможет в любом случае.
Валентин говорит, что относится к усилению ограничений сравнительно спокойно: для каждой новой преграды, уверен он, можно найти техническое решение. Когда у большинства пользователей начались проблемы с мессенджером, его команда заранее подготовилась и обеспечила сотрудникам стабильный доступ, несмотря на блокировки.
Часть мер — например, временные отключения связи из‑за угрозы атак беспилотников — он считает оправданными. Но блокировку крупных международных площадок — видеохостингов, социальных сетей и мессенджеров — воспринимает как демонстрацию слабости: на этих платформах, помимо неудобного для властей контента, много полезного. Более здоровым он считает путь конкуренции за аудиторию, а не силового выключения альтернативных точек зрения.
Особенно негативную реакцию вызывают у него инициативы ограничивать доступ к сервисам на устройствах с включенным VPN. Валентин обращает внимание, что рабочий VPN‑клиент на его телефоне нужен исключительно для служебных задач, а методические рекомендации не делают различий между «рабочим» и «обходным» VPN. «Как мы поймем, какой VPN хороший, а какой плохой?» — задается он вопросом и предлагает сначала сформировать официальный перечень одобренных решений, а уже потом ужесточать контроль.
«Странно уезжать из страны из‑за того, что запретили смотреть рилсы»
Данил, фронтенд‑разработчик в крупной российской компании
Для Данила усиление контроля над интернетом не стало сюрпризом. Он считает, что многие государства стремятся строить собственные «суверенные» сети: раньше всех это сделал Китай, теперь похожий путь избирают и другие страны. Желание властей полностью контролировать трафик внутри своей территории он называет понятным, хотя и неприятным для пользователей.
Повседневно его раздражает то, что блокируются привычные сервисы, а их аналоги пока выглядят сыро: ломаются пользовательские привычки. В теории, замечает он, Россия могла бы создать сопоставимые по качеству продукты — в стране много талантливых программистов. Вопрос, по его мнению, упирается лишь в политическую волю.
Рабочие процессы в его компании почти не пострадали. Мессенджер и внутренняя инфраструктура — свои, собственные. Корпорация давно придерживается курса «использовать все свое», поэтому массовые блокировки внешних сервисов сотрудники ощутили слабо.
Доступ к некоторым западным нейросетям разработчики получают через корпоративные прокси, но часть новых ИИ‑инструментов — например, помощники по программированию — служба безопасности считает рискованными из‑за возможной утечки кода. Зато компания активно развивает собственные языковые модели, и, по словам Данила, многие из них создаются по мотивам зарубежных решений. Новые версии появляются едва ли не каждую неделю.
В личной жизни ограничения сказываются сильнее. Приходится регулярно включать и выключать VPN, чтобы пользоваться разными сервисами. Связь с родственниками в других странах стала сложнее: не везде можно созвониться, приходится тратить время на поиск работающих каналов. Теоретически можно перейти на новые российские приложения, но собеседники не спешат их устанавливать, опасаясь слежки.
Данил признается, что жить в России стало менее удобно, но не уверен, что именно интернет‑ограничения станут поводом для переезда. Рабочие сервисы, по его ожиданиям, в любом случае будут оберегать, а остальное — развлечение и привычка. «Странно уезжать только из‑за того, что тебе запретили смотреть короткие ролики», — иронизирует он.
Критерием, который мог бы подтолкнуть к отъезду, он называет блокировку инфраструктурных сервисов — доставки, такси, банковских приложений. Пока они доступны, он не видит для себя решающего повода уезжать.
«Это полный бред»: взгляд разработчика банка на борьбу с VPN
Кирилл, iOS‑разработчик в крупном российском банке
После 2022 года его работодатель взял курс на максимальную технологическую независимость от зарубежных подрядчиков. Большинство внутренних сервисов перевели на корпоративные продукты или на еще доступные зарубежные аналоги. От решений компаний, официально ушедших с российского рынка, отказались.
Некоторые направления, однако, импортозаместить невозможно: в мобильной разработке, подчеркивает Кирилл, все равно приходится подстраиваться под экосистему Apple, которая занимает монопольное положение в своем сегменте.
Блокировки массовых VPN‑сервисов банк пока почти не затронули: в инфраструктуре используются собственные протоколы, и случаев полной недоступности рабочего VPN еще не было. Куда заметнее, по его воспоминаниям, сказались тесты «белых списков» в Москве: «Вчера ты был на связи в любой точке города, а сегодня выехал из дома — и остался без интернета».
От популярного мессенджера банк отказался еще в 2022 году: всю коммуникацию одномоментно перевели на корпоративный чат, хотя он явно не был готов к нагрузке. Разработчики честно предупредили сотрудников, что полгода придется терпеть неудобства. Со временем сервис улучшили, но, по признанию Кирилла, по уровню комфорта он так и не приблизился к прежнему решению.
Часть сотрудников купила недорогие отдельные смартфоны на Android, чтобы установить туда корпоративные приложения, опасаясь, что служебный софт может «подслушивать» личные разговоры. Сам Кирилл скептически относится к подобным теориям и держит все приложения на основном устройстве.
Он внимательно следит за методическими рекомендациями регуляторов по выявлению VPN на мобильных устройствах и считает реализовать их в полном объеме на iOS практически нереально. Операционная система строго ограничивает то, что может видеть разработчик, и отслеживать использование сторонних приложений без взлома устройства практически невозможно.
Особое недоумение у него вызывают идеи ограничивать доступ к банковским и другим приложениям, если на устройстве включен VPN. Кирилл напоминает: огромное число клиентов живет за рубежом и пользуется приложениями российских банков. Отличить их от пользователей внутри страны, которые включили VPN, технически очень трудно. Кроме того, многие VPN‑сервисы позволяют «раздельное туннелирование», когда часть трафика идет без шифрования, а часть — через защищенный канал.
Попытку бороться с VPN за счет тотального контроля он называет «полным бредом» и сомневается, что такие меры можно реализовать на сто процентов. По его словам, уже сейчас системы глубокой фильтрации трафика периодически не справляются с нагрузкой, и пользователи вдруг обнаруживают, что заблокированные сервисы время от времени вновь становятся доступны без всяких обходов.
Возможное расширение практики «белых списков» Кирилл воспринимает как более реалистичную и потому более пугающую перспективу: технически проще ограничить доступ ко всему, кроме избранных ресурсов, чем бесконечно усиливать блокировки.
Он надеется, что многие сильные инженеры, способные сделать эффективную систему тотального контроля, предпочли уехать и не участвовать в подобных проектах по соображениям совести. Впрочем, сам признает: это может быть самоуспокаивающая иллюзия.
Со временем, наблюдая, как регулятор становится все более компетентным и наращивает технические ресурсы, Кирилл испытал сильную апатию. В мире с жесткими «белыми списками» он рискует лишиться доступа к профессиональным инструментам — от среды разработки до ведущих зарубежных нейросетей, которые многократно повышают его продуктивность. В такой ситуации он серьезно задумывается о переезде.
Постоянная необходимость держать VPN включенным сутками, чтобы хоть как‑то поддерживать привычный уровень работы в сети, вызывает у него резкое раздражение. «Моя работа напрямую связана с интернетом, и чем он менее свободный, тем тяжелее жить», — говорит он.
«Российский бигтех и государство слились в одно уродливое существо»
Олег, бэкенд‑разработчик в европейской компании, работает удаленно из Москвы
Олег переживает происходящее как личную драму: «Я очень болезненно воспринимаю гибель свободного интернета — от трансформации крупных технологических корпораций до государственных инициатив по тотальному контролю». Его пугает не только российская, но и глобальная динамика: он опасается, что пример жесткой цензуры и массовых блокировок окажется заразительным и для других стран.
Работая на иностранную компанию из Москвы, он сталкивается с техническими сложностями ежедневно. Рабочий VPN использует протокол, который в России официально заблокирован. Подключиться к нему напрямую нельзя, а запуск одного VPN‑приложения внутри другого невозможен. Пришлось срочно покупать новый роутер, поднимать на нем собственный VPN и уже через этот «первый туннель» подключаться ко второму, рабочему.
«Сейчас я захожу на все служебные ресурсы через два VPN подряд. В тот момент, когда повсеместно включат жесткие „белые списки“, я просто потеряю возможность работать», — говорит Олег. В таком случае он видит фактически один выход — уезжать.
Отдельной болью он называет трансформацию российского крупного IT‑сектора. По его словам, из крупных компаний довольно быстро ушли те, кто не хотел мириться с усилением репрессий и авторитарными практиками. То, что осталось, было перераспределено между структурами, близкими к государству. С технической точки зрения он продолжает уважать многие российские продукты, но подчеркивает: доверия к их владельцам больше нет.
В тех же красках он описывает и телеком‑рынок: ключевые рубильники находятся в руках нескольких операторов, которыми легко управлять через административное давление. Работать внутри такой экосистемы он не хочет: крупные площадки, по его оценке, окончательно «аффилировались» с властью.
Олег вспоминает и о том, как из России ушли компании, которые долгие годы считались гордостью отечественного IT‑рынка: заметные мировые игроки в разработке ПО и игровой индустрии официально разорвали связи со страной. «Это было грустно, но ожидаемо», — говорит он.
Ресурсы и полномочия регулятора его откровенно пугают. После ужесточения законодательства интернет заметно подорожал: фактически, подчеркивает Олег, пользователи «доплачивают за то, чтобы за ними могли следить». Сейчас у ведомства появляются и новые технические средства, позволяющие по нажатию кнопки включить «белые списки» для целых регионов или операторов.
Он призывает всех, кто технически способен, разворачивать собственные VPN‑сервера на малоотслеживаемых протоколах и помогать окружающим сохранять доступ к свободному интернету. По его словам, задача властей — сделать так, чтобы большинство населения не имело реальной возможности обходить блокировки. Популярные и «массовые» решения уже почти полностью перекрыты, и те, кто не разбирается глубже, оказываются в замкнутой экосистеме нескольких разрешенных сервисов.
Даже если технически грамотное меньшинство сумеет сохранить себе свободный доступ к информации, Олег не считает это победой. «Сила свободного обмена знаниями в том, что большинство общества может им пользоваться. Когда доступ остается только у меньшинства, битва фактически проиграна», — подытоживает он.
